Авиация и воздухоплавание    Новости    Библиотека    Энциклопедия    Ссылки    Карта проектов    О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

От опытного экземпляра к серийному образцу

В дальнем углу большой комнаты за широким столом кипела затянувшаяся словесная баталия. Со стороны она казалась мирной беседой. Ни одна сторона не прибегала к выражениям, которые могли бы показаться некорректными.

В полемике участвовали ведущий специалист ОКБ по вопросам устойчивости и управляемости самолета и автор этих строк. Я пришел с намерением выяснить, что проделано и что собираются сделать для улучшения управляемости внедряемого в серию самолета ЛаГГ-3.

Вначале конструктор выразил недоумение и попросил уточнить, о каких улучшениях идет речь. Я ответил, что имею в виду работы по устранению недостатков, которые записаны в отчете НИИ ВВС по результатам государственных испытаний, таких, например, как чрезмерно большие усилия на органах управления самолетом, необходимость частой перестановки триммера в полете.

Конструктор пожал плечами и заметил, что его удивляют эти претензии к самолету. Насколько ему не изменяет память, в том отчете, на который я ссылался, записано, что самолет прост по технике пилотирования, доступен летчикам средней и даже ниже средней квалификации.

- Может быть, теперь институт изменил свое мнение о самолете? - спросил он.

- Нет,- ответил я,- институт мнения не изменил, но оно изложено не только в той выдержке, которую вы процитировали, а и в других местах отчета. В них, наряду с положительной оценкой характеристик управляемости на ряде режимов полета, дается отрицательная оценка на таких режимах, как вираж и другие фигуры высшего пилотажа.

Конструктор изменил тактику.

- Хорошо,- сказал он,- пусть все это действительно записано в отчете, но я не согласен с этим. Он не может, например, согласиться с тем, как институт оценивает управляемость самолета. Разве можно судить о ней только по величине усилий на органах управления? К тому же они зависят от того, на какой скорости и с какой перегрузкой выполняются эволюции, в каком темпе создаются перегрузки, то есть от манеры пилотирования.

Может ли НИИ ВВС доказать, что пилотирование во время замера усилий было нормальным, может ли обосновать свое утверждение, что усилия на ручке управления от элеронов в 15 килограммов, а на педалях - 40 являются предельными. Неужели летчики настолько слабы, что не в состоянии справиться с нагрузками, превышающими эти величины? А что касается триммера, то он хотел бы услышать от меня, почему частое пользование им является криминалом. Разве не для того он поставлен, чтобы с его помощью снимать усилия от руля высоты и пользоваться им столько раз, сколько возникает в этом необходимость?

Из посыпавшихся на меня вопросов я понял, что мой собеседник отлично знаком с содержанием всего отчета и в состоянии сам ответить на все свои "почему", а если и задает их, то лишь потому, что хочет увести разговор в сторону от обсуждения проблем по существу.

- Ну что ж, если вы сомневаетесь в правомерности выводов, сделанных институтом по вашему самолету, то можете поехать на место и познакомиться со всеми материалами как по результатам испытаний, так и по методике их проведения. Таким образом ваши сомнения могут быть рассеяны.

Нет также оснований сомневаться и в правомерности требований к предельно допустимым усилиям на органы управления самолета. При их разработке исходили из предположения, что летчик перемещает в полете, как правило, не поочередно, а одновременно два и даже три органа управления. Кроме того, он совершает и другие действия: управляет силовой установкой и оборудованием, ведет наблюдение за воздушной обстановкой. Учитывалось также и то, что пилоту-истребителю очень часто приходится работать в условиях воздействия на его организм значительных перегрузок. Если иметь все это в виду, то рекомендованные величины предельно допустимых усилий никому не должны казаться заниженными, рассчитанными на слабосильного человека.

Что касается вопроса о том, какое пользование триммерами следует считать нормальным, а какое нет, то я посоветовал бы поговорить с летчиками. Они бы рассказали, насколько усложняется пилотирование, если приходится то и дело прибегать к перестановке триммеров.

Настроение конструктора заметно падало. Ни опровергнуть наличие у самолета недостатков по управляемости, ни доказать необоснованность наших требований ему не удавалось.

Тогда он выложил на стол груду папок с расчетами и схемами:

- Здесь все наши проектные материалы по управляемости. Читайте! Проверяйте! Покажите, где мы ошиблись.

Наверное, ход мыслей его сделал очередной поворот, и он решил ввести в бой следующий аргумент:

- Легко вам выдвигать свои требования - попробовали бы выполнить их сами.

- А зачем? Проверка проектных материалов положения с управляемостью самолета ведь не изменит. Не лучше ли заняться поисками путей ее улучшения?

Конструктор задумался. Он хорошо понимал, что означают такие поиски. Придется заново выполнить очень трудоемкие расчеты, в результате которых, по всей вероятности, придется переделать значительную часть чертежей на изготовление деталей системы управления - тех чертежей, которые уже подготовлены для передачи в производство.

- Нет, я не вправе решать такие серьезные вопросы.

Обещаю доложить о состоявшемся разговоре главному конструктору.

На этом обмен мнениями закончился. Стороны, как говорится, изложили свои позиции, отлично поняли друг друга и расстались на том, что через несколько дней им придется встретиться снова.

А вот разговор в другой конструкторской бригаде, с другим ведущим специалистом ОКБ. На этот раз со специалистом по компоновке кабины.

Беседа разворачивалась по другой схеме, но имела ту же цель: для меня - добиться устранения недостатков, а для собеседника - сделать все возможное, чтобы эти работы не делать или перенести на более поздние сроки.

Первым в перечне недостатков кабины значился такой пункт: "Кран аварийного выпуска шасси расположен неудачно, вне поля зрения летчика, и обнаруживается не зрительно, а на ощупь".

Конструктор внимательно слушал, не перебивая меня, согласно кивал головой, а когда я кончил читать и комментировать этот пункт, разложил передо мной чертеж левого борта кабины и спросил:

- Куда?

- Что куда?

- Куда бы вы хотели поместить этот кран? Недолго думая, я показал на место, находившееся вблизи рычага аварийного открытия замков шасси:

- Вот сюда. Здесь его законное место, поскольку и краном и рычагом приходится пользоваться в одних и тех же обстоятельствах.

- Согласен, но вы видите, что это место занято щитком управления радиостанцией.

- Так уберите его отсюда!

- Куда?

Гм... В самом деле, куда? Туда, где находится сейчас кран шасси, нельзя, так как и щиток радиостанции должен быть расположен так, чтобы удобно было пользоваться им в полете.

- А нельзя ли рычаг и щиток раздвинуть настолько, чтобы между ними поместить кран?

- Посмотрим...

Конструктор достал другой чертеж, на котором был изображен вид снизу левой панели кабины, и определил по нему размеры максимально возможного смещения рычага и щитка. Оказалось, что один из них можно было подвинуть миллиметров на шестнадцать, а другой - и того меньше, всего на семь миллиметров. С одной стороны мешал шпангоут фюзеляжа, а с другой - стоявшая на панели аппаратура запуска мотора. Набрать нужные для размещения крана 60 миллиметров не удавалось.

Я не хотел сдаваться и предложил прикинуть возможность перемещения еще и других приборов, которые были расположены поблизости. Новые замеры, новые варианты смещения... в конце концов было найдено, на наш взгляд, приемлемое решение. Потом перешли к другому пункту перечня, к поиску более удобного размещения еще одного прибора, по поводу которого не менее настойчивыми были пожелания летчиков.

И в этом случае мой собеседник терпеливо ждал, что я предложу, а потом обращал мое внимание на такие обстоятельства, которые не позволяли реализовать предложение. Это заставляло меня предпринимать поиск нового, более приемлемого варианта. По такой схеме проходило обсуждение всех пунктов нашего перечня.

Когда беседа закончилась, конструктор предупредил, что найденные решения не являются окончательными: они должны быть утверждены главным конструктором. Я успокоил его, что только так и представляю себе ход дальнейших событий, и добавил, что и я должен согласовать некоторые вопросы со своим начальством и обязательно с летчиками, поскольку их голос в вопросах компоновки кабины является решающим.

Приведу еще один пример, показывающий особенности той работы, которой мы, военные испытатели, занимались зимой 1940/41 года на одном из авиационных заводов, которая имела целью помочь ОКБ и серийному заводу избавиться от недостатков, выявленных в процессе государственных испытаний опытного экземпляра ЛаГГ-3.

Речь пойдет о предложении вырезать люк в хвостовой части фюзеляжа с тем, чтобы можно было пролезть в этот люк и выполнить внутри фюзеляжа работы по техническому обслуживанию всего находящегося там оборудования и деталей конструкции. Раньше приходилось проникать внутрь фюзеляжа через кабину, сняв сиденье и бронеспинку.

По поводу этого предложения у Михаила Ивановича Таракановского был уже разговор с одним из ответственных представителей ОКБ. Проходил он примерно так:

- В акте по госиспытаниям рекомендовано вырезать люк в хвостовой части фюзеляжа таких-то размеров. Назначение - обеспечить удобство обслуживания самолета. Хотелось бы знать ваше мнение.

- Я категорически против.

- Почему?

- Да потому, что по поводу такого люка, ничего не сказано в требованиях ВВС. Сейчас не время подбрасывать нам новую и весьма сложную проблему.

- Верно, такого требования нет. Но жизнь не стоит на месте и время от времени выдвигает новые требования. По нашему мнению, выполнение этой работы потребует относительно небольших трудов, но они с лихвой окупятся теми удобствами, которые получит технический состав в процессе массовой эксплуатации самолета.

- Это вы так думаете. А я считаю, что люк намного ослабит фюзеляж, нарушит удачно сбалансированную прочность всей его хвостовой части, заставит провести большие работы по усилению. Они могут сорвать сроки выпуска серийной продукции.

Во имя чего прикажете идти на это? Во имя создания каких-то удобств для работы технического состава? Да разве обязательно всегда работать с удобствами? Разве улучшатся от этого летно-тактические данные самолета? И помогут ли эти удобства добиться победы в воздушном бою?

- Мне представляется,- парировал Таракановский,- что вы сильно преувеличиваете трудности, стоящие на пути предлагаемой доработки конструкции, и недооцениваете того значения, которое могут иметь лучшие условия эксплуатации для повышения боеготовности самолета и расширения возможностей его боевого применения. Если бы вы пожелали рассмотреть наше предложение по существу, вникнуть в его суть, то убедились бы в правоте моих слов.

- Нет и еще раз нет. Я против вашего предложения. Вот приходите с ним через год, тогда и поговорим.

Вопрос о люке разрешился не через год, а значительно раньше, но об этом я расскажу чуть позже.

Повседневно взаимодействуя с работниками ОКБ и производства, я получил возможность видеть, насколько они были разными в своем подходе к делу. Большинство из них искренне и без предубеждения хотело понять военных испытателей и, когда это было возможно, сразу шло навстречу нашим требованиям. Но были и такие, что готовы спорить по каждому предложению. Некоторые на словах соглашались как с недостатками самолета, так и с необходимостью их устранения, однако сводили на нет все надежды на решение. Это были мастера направлять каждый вопрос по бесконечному кругу предварительных проработок, увязок, согласований и всевозможных проверок - словом, специалисты "гнать зайца дальше".

Новый тип самолета - это не только новая конструкция планера и не только новое оборудование и вооружение. Это и новая технология производства, более высокие требования к качеству изготовляемой продукции. Во время перехода серийного завода на новый вид машины происходит перестройка всех цехов и служб предприятия. Заново создается система кооперирования со смежниками.

Неимоверные трудности переживает в этот период и ОКБ. Не делается никаких скидок ни на молодость коллектива, ни на сложность предстоящей работы, ни на острую нехватку людей и времени. В исключительно жесткие сроки готовятся десятки тысяч рабочих чертежей, с учетом всех изменений, которые вносились в конструкцию опытного самолета. Иногда это делалось в спешке, по эскизам, а то и без них, "по месту" или по устным указаниям конструкторов, в надежде на то, что потом их удастся оформить как следует.

...На завод переехала только часть работников ОКБ, немногим более тридцати человек. Но это были работники, которые решили прочно связать свою личную судьбу с судьбой созданной ими машины.

На новом месте ОКБ окрепло, пополнилось местными работниками, проявившими себя в заводском конструкторском бюро. С. А. Лавочкин уверенно держал в своих руках все нити технического руководства огромным и сложным делом внедрения в серию опытного самолета.

В моей памяти сохранился образ Семена Алексеевича того времени. Запомнилось его доброжелательное отношение к нам, военным испытателям, та форма, в которую он обычно облекал свое приглашение высказаться: "А что по этому поводу думают наши товарищи военные?" или "Чем сегодня собираются нас порадовать уважаемые военные?". И хотя наши высказывания радовали его далеко не всегда и даже, как правило, не радовали, он неизменно относился к нам со вниманием.

Запомнился он в скромно обставленном кабинете, который располагал к серьезной работе. Находился этот кабинет на антресолях опытного цеха завода, где, как и во многих других помещениях ОКБ, не хватало дневного света, куда доносился приглушенный гул работавшего в цехе оборудования.

На фоне простых стульев и таких же простых, но вместительных книжных шкафов выделялся большой письменный стол - предмет особой гордости всего ОКБ. Он был изготовлен из дельта-древесины заводскими мастерами-краснодеревщиками. И был до блеска отполирован, как и первый опытный экземпляр самолета И-301.

Семен Алексеевич буквально на лету схватывал суть обсуждавшегося вопроса. Если в каком-то месте рассказа своего собеседника он вставал из-за стола и начинал вышагивать по кабинету, это означало, что он уже все понял и в дальнейшей детализации не нуждается.

Он подходил к висевшей на стене кабинета доске и начинал со свойственной ему тщательностью набрасывать мелом эскиз того места конструкции, о котором шла речь. Лавочкин мог по памяти воспроизвести любое место своего самолета. Потом он начинал рассуждать вслух, взвешивая каждое "за" и "против", не отдавая до поры до времени предпочтения ни одному аргументу. Вызывал специалистов, имевших отношение к данному вопросу, и предлагал высказать свои соображения. А как он оживлялся, если между его работниками и представителями НИИ разгорался спор, то и дело поддавая жару в этот поединок.

Семен Алексеевич мыслил шире и глубже своих помощников. Он умел заметить не только свои трудности, но и объективное веление времени, умел видеть свой самолет в процессе его эксплуатации, умел правильно оценить мотивы, по которым военные испытатели настаивали на своих требованиях. А потому гораздо чаще, чем его помощники, шел нам навстречу.

Но случалось, что и он становился "на упор" и наотрез отказывался согласиться с нами.

Как-то после одной из баталий, происходивших в его кабинете, которая не привела к согласию, Семен Алексеевич попросил меня остаться, чтобы еще раз попытаться убедить снять возражения против передачи в производство очередной партии чертежей на вариант доработки конструкции. Он не пытался оспаривать справедливость моих возражений, а просил еще раз взвесить то обстоятельство, что невыполнение наших требований не приведет к сколько-нибудь заметным неприятностям в эксплуатации самолета. Но задержка передачи чертежей в производство на неделю, а то и на больший срок, приведет к срыву с жесткого графика работ в двух цехах завода. Затем он добавил, что при первой же возможности вернется к этому вопросу и полностью удовлетворит наши требования.

Я не знал, как поступить, и медлил с ответом. Семен Алексеевич посмотрел на часы и заторопился:

- Прошу меня извинить. Меня ждет в цеху главный технолог завода.

Он стал прощаться, но потом передумал и предложил пойти с ним:

- Вам будет полезно поприсутствовать при этой встрече.

Мы быстро миновали небольшой участок заводского двора и вошли в длинное серое здание. Цех грохотал. Здесь обрабатывали дюралюминий. Его резали, сплющивали, гнули, долбили, сверлили, клепали и сращивали: придавали ему нужные формы и размеры. Разноголосо ухали и гремели, стучали и скрипели хитроумные машины. Отчаянно визжал и стонал не желавший сдаваться металл, а над всем этим, перекрывая все остальные звуки, безумствовал сжатый воздух - главный в этом цехе носитель энергии. Чувствуя свою неуемную силу и как бы радуясь этому, он лихо свистел и шипел, когда его выпускали из заводской сети и направляли в дело.

На участке, где изготавливались капоты мотора, Семена Алексеевича уже поджидал главный технолог С. Е. Зайчик, который сразу перешел к делу:

- Семен Алексеевич, смотрите, какие капоты заставляют нас изготавливать ваши конструкторы.

Он повернул обе боковые панели так, чтобы был хорошо виден весь внутренний вид каркаса.

Каждый был набран из двенадцати профилей, среди которых не было даже двух одинаковых по размеру и кривизне. Все разные.

- Как прикажете организовать массовое серийное производство этих капотов? Разве можно добиться высокой производительности труда и высокого качества продукции при таком разнообразии составляющих элементов? При такой конструкции на каждом рабочем месте приходится по нескольку раз в день заниматься перестановкой инструмента и приспособлений, настройкой станков. А вот мы, технологи, предлагаем продольные элементы каркаса делать сплошными по всей длине панели и располагать их таким образом, чтобы все поперечные составляющие были одной и той же длины и конфигурации для всех сечений. Мы считаем, что можно отказаться от применения в качестве соединительных деталей в местах стыка продольных и поперечных элементов таких вот архаичных косынок.

При этих словах главный технолог каким-то особенно обидным жестом ткнул в одно из мест стыка на панели капота, где в четырех смежных углах приютились совсем маленькие и безобидные на вид косынки.

- Мы вынуждены изготавливать их почти вручную. А вот эти нехитрые детали,- он вынул из кармана несколько образцов и передал их нам,- имеют то же назначение, что и косынки, но зато их можно штамповать на нашем оборудовании по две-три тысячи штук в смену. Можете назвать эти крепежные детали тоже косынками, только выдайте "добро" на их изготовление как можно быстрее. Предложения технологов по изменению конструкции капота были переданы в ОКБ десять дней назад, а решения по нему до сих пор не принято. А изготовление капотов продолжается. Перед вами тот, что предназначен для установки на девятый серийный самолет. На заготовительном участке идет выпуск деталей для двадцатого. Надо спешить! Впрочем, это не единственный пример медлительности в рассмотрении предложений технологов. Нам кажется, что вы должны проявлять большую заинтересованность в их быстрейшей реализации. Речь об исправлении ошибок, допущенных вами при проектировании самолета.

При этих словах главного технолога, прозвучавших в откровенно обвинительном тоне, лицо Семена Алексеевича помрачнело. Он не мог да и не желал скрывать своего недовольства услышанным.

- Решительно отвергаю вашу мысль о том, что процесс внесения улучшений в конструкцию самолета представляет собой лишь исправление ошибок, якобы допущенных нами при проектировании. Поскольку процесс совершенствования, как известно, является непрерывным и может продолжаться все время, пока существует данный тип машины, то можно дойти до абсурда и посчитать всю нашу работу, да и вашу тоже, состоящей из одних ошибок. Неверен также ваш намек, что мы не заботились о технологичности конструкции и не думали о предстоявшем массовом производстве.

Я не собираюсь перечислять все, что мы сделали в этом отношении, но кое о чем напомню. Наша конструкция позволяет расчленять самолет на большое количество частей. Это было сделано с учетом ваших интересов, чтобы вы могли развернуть работы одновременно на значительном количестве производственных участков.

Наша конструкция позволяет до предела упростить процесс монтажа топливных баков. А насколько облегчила работу производственников легкосъемная ферма в носу фюзеляжа, насколько при этом упростился монтаж моторной установки и вооружения самолета. А кто разработал для вас технологию изготовления деталей и элементов конструкции из дельта-древесины, технологию соединения большинства деревянных деталей при помощи клея, без единого гвоздя и шурупа?

Семен Алексеевич также напомнил главному технологу, что больше половины переданных в производство чертежей не встретило у его службы никаких возражений. И если по другой, пусть даже значительной части и появились замечания по технологичности, то он не видит в этом ничего предосудительного. Надо учитывать, что ОКБ не знало, где будет строиться их самолет и каким оборудованием и опытом работы будет располагать производство.

- Теперь о сроке рассмотрения предложений. Вы говорите, что десять дней - это много. Так ли? Ваши предложения представляются вам, конечно, ясными и безукоризненными. Но это может оказаться не так с точки зрения прочности и аэродинамики капота, к примеру. Мы обязаны в них разобраться. А это не скоро делается.

Предстоит заново спроектировать и изготовить капот, провести статиспытания. А потом вот эти товарищи (кивок в мою сторону) потребуют от нас еще и летной проверки, да с доведением скорости полета до установленного предельного значения. И правы будут, если потребуют, так как обеспечение нужной прочности конструкции - это безопасность полета.

На все это требуется время, и немалое. Поэтому надо набраться терпения и ждать. Я не вижу большой беды в том, что к моменту окончания всей трудоемкой работы, которую нам предстоит проделать по вашему предложению, производство уже выпустит с полсотни, а то и больше капотов старой конструкции. Надо думать не о полсотни самолетов, а о тысячах, которые мы собираемся выпускать. Действовать так, как мы предлагаем, все-таки лучше, чем очертя голову принимать скоропалительные решения, нарушать едва налаженный серийный поток и ставить под угрозу срыва установленный правительством план выпуска продукции.

Он замолчал. Лицо его, отражавшее перед тем волнение, увлеченность и глубокую убежденность в правоте занятой им позиции, сникло, как будто на него набежала тень. Должно быть, нелегкие мысли пришли ему в голову. Перед нами на какой-то миг приоткрылся внутренний мир этого человека, прожившего последние два с половиной года с предельным напряжением духовных и физических сил, человека, который, как и каждый, мог устать, расстроиться, почувствовать себя незаслуженно обиженным.

Тяжела ты, шапка Мономаха! Очень уж быстро и как-то сразу все завертелось и приняло необычайно широкий размах. Волею партии и правительства забота о принятых на вооружение боевых самолетах перестала быть уделом только тех, кто их проектировал, строил опытные экземпляры и испытывал. К делу внедрения в серию подключились новые люди, новые коллективы, не слыхавшие до того даже о существовании этих машин. 150

Представители серийных самолетостроительных, моторостроительных и многих других предприятий, смежных конструкторских коллективов и научно-исследовательских организаций зачастили к главному конструктору и его помощникам. Приходили не в качестве просителей и бедных родственников, а в качестве равноправных партнеров, придирчиво оценивающих все то, что было сделано до них в интересующей их области, что предполагается сделать теперь, с их участием. Они требовали уточнения своей роли в решении общей задачи, согласования технических условий на изготовление своей продукции, условий проведения исследовательских и испытательных работ, требовали выполнения решений вышестоящих органов, устранения обнаруженных недостатков. Все требовали, требовали, требовали...

Семен Алексеевич и сотрудники ОКБ были, конечно, рады такому повороту событий, такой щедрой помощи. Сколько новых помощников, сколько новых энтузиастов! Но как стало трудно со всем этим управляться! Количество дел - больших и малых, сложных и относительно простых - увеличилось не пропорционально возросшему числу участников дела, а пропорционально квадрату числа участников и образовавшихся между ними связей. И если к этому добавлялось непонимание, подчас необоснованные обвинения, то и в самом деле можно было сильно расстроиться.

Но Семен Алексеевич, как видно, был человеком, который не мог долго быть во власти неприятных размышлений. Уже через минуту он преобразился, возвращаясь к действительности, сказал главному технологу:

- Я дам указание своим специалистам внимательно отнестись к вашим предложениям и ускорить их рассмотрение. А сейчас, товарищи, я должен вас покинуть, меня ждут прибывшие к нам работники ЦАГИ. Прошу меня извинить.

Мы смотрели ему вслед, пока его высокая и, как нам показалось, еще более ссутулившаяся фигура не скрылась из виду.

Нам было немного не по себе, и в чем-то мы считали себя виноватыми. Потом главный технолог с досадой махнул рукой и ушел по своим делам. Отправился и я - в соседний цех. Но не сразу принялся за намеченную работу. Я продолжал размышлять о практике наших взаимоотношений с работниками ОКБ. Кто все-таки прав - мы, ратующие за полное устранение всех обнаруженных на самолете дефектов и подчас не желавшие считаться с трудностями, которые вставали на этом пути, или работники ОКБ, которые соглашаются только тогда принять наши требования, когда они не угрожают плану? В какой-то мере были правы и мы и они. Ио двух правд не бывает, а в вопросах, о которых идет речь, это и вовсе недопустимо. Значит, надо искать единственную правду. Но как ее найти?

Не сразу пришел я к понимаю того, что не существует единого рецепта, пригодного для всех случаев. Для каждого из них нужно искать свой оптимум, свою единственную правду - ту, которая учитывала бы и серьезность обнаруженного дефекта, и время на его устранение. Не сразу пришел я и к тому, что конфронтация участвующих в споре сторон не только не вредит делу, а даже очень полезна и желательна, так как является гарантией от принятия односторонних, ошибочных решений.

Я бывал в цехах ежедневно, в разное время дня, но больше всего любил бывать там вечером. Это было наиболее удобным для выполнения той работы, которой я тогда занимался. Меньше людей, меньше толчеи, есть никем не занятые рабочие места, к которым можно подойти без риска помешать кому-нибудь и где можно было сколько угодно раздумывать и рассматривать интересующее место конструкции. В эти часы я готовился к предстоявшим баталиям в бригадах ОКБ. Надо было выходить на них во всеоружии, со знанием предмета спора не в принципе, а детально, хорошо взвесив все "за", говорящие в пользу предлагаемой доработки, и возможные "против" наших оппонентов.

Часы работы в цехе пролетали незаметно. Около восьми вечера я говорил себе, что пора закругляться. Надо было заскочить еще минут на десять - пятнадцать в сборочный цех, потом в заводскую столовую поужинать и успеть к отходу последнего заводского автобуса, на котором можно было быстро добраться в центр города, в гостиницу. Собственно говоря, заскакивать в сборочный цех в это время было необязательно. Но не побывать там хотя бы разок в день и не посмотреть, как обстоят дела на главном конвейере, было невозможно. Посмотреть: не сделал ли он очередной стапельный шаг?

За каждый из них конвейер продвигался метров на двадцать. Это означало, что на каждом из стоявших на сборке самолетов поставили еще какие-то части, приборы, агрегаты, успели выполнить десятки соединений, стыковок, отладить еще одну или две системы. Интересно было прикинуть, а сколько осталось сделать таких шагов, чтобы головной самолет оказался у выхода из цеха. Этого момента все ждали всегда с большим нетерпением.

На сборке работали в три смены. На каждом самолете одновременно трудилось 15-20 рабочих. Для большего их количества не хватало места. Никому не полагалось заниматься своей операцией дольше, чем это предусматривалось графиком. Каждое место нужно было другому специалисту, стоявшему наготове со своими деталями.

В декабре один стапельный шаг делался за десять дней, в январе - за пять, а в феврале - за два дня. Через месяц собирались делать его ежедневно, а это означало выпуск самолета в день. Тогда трудно было поверить, что скоро I наступит время, когда ежедневный выпуск будет доведен к до пяти, а потом и до десяти самолетов. С трудом верилось, но знали, что будут выпускать и больше.

Завод только разворачивал свои богатырские силы. За десять лет существования он проделал огромный путь в развитии. Здесь был приобретен опыт внедрения в серийное производство все более сложных боевых самолетов. Одних только модификаций истребителя И-16 было освоено более десяти.

В многотысячном коллективе предприятия были теперь первоклассные мастера своего дела: высококвалифицированные рабочие и талантливые конструкторы, технологи и организаторы производства. Завод располагал всем тем, чем располагали в 1940 году передовые предприятия авиационной промышленности, то есть достаточным объемом современного оборудования и необходимыми производственными площадями.

Все это не оставляло сомнения в том, что он справится с внедрением в серию такого самолета, как ЛаГГ-3. Хотя это потребовало куда более серьезной перестройки всех служб и гораздо большего числа цехов, чем когда-либо раньше.

В январе 1941 года главный конвейер сборки самолетов ЛаГГ-3 занимал только половину сборочного цеха, а на другой заканчивалась сборка последнего, 29-го типа самолета И-16. Но и здесь готовились к пуску второй линии сборки ЛаГГов.

Завод - это единый организм, в котором все составные части связаны между собой непрерывным и строго регламентированным технологическим процессом. Верховье производственного потока находится в заготовительных цехах, там, где создаются детали будущего самолета. Что ни деталь, то свой ручеек и свой, присущий только ей маршрут. И вьется такой ручеек от одного рабочего места к другому, от одной операции к другой, пока заготовка не обретет право называться деталью. Ручейки сливаются и образуют ручьи и реки - это детали превращаются в элементы конструкции, а те в агрегаты и части самолета.

На сборке главный, самый широкий поток. Но и здесь он еще не кончается. Устье его на заводском аэродроме, на летно-испытательной станции. И только пройдя этот последний рубеж, самолет уходит в жизнь.

Создать и наладить серийный поток невероятно трудно. И в то же время очень легко, до обидного просто сбить с ритма, нарушить его. Брак при изготовлении даже одной из многих тысяч деталей или задержка в доставке одного из сотен готовых изделий, одного из видов потребляемых материалов, внедрение в производство какого-либо изменения конструкции или технологии - все это способно нарушить серийный поток.

Там тотчас же образуется затор от стекающихся деталей и узлов, у которых отняли возможность идти нормальным ходом дальше, вниз по течению. Работы могут продолжаться, но уже с отступлениями от установленной технологии, с учетом того, что среди тысяч нормальных деталей будет стоять одна бракованная, которую надо потом заменить на нормальную.

Такие сбои в ходе производства случались в то время довольно часто. К месту прорыва тотчас же стягивались лучшие силы, самые светлые умы из ОКБ и производства. Объявлялся аврал. Особый, чрезвычайный в отличие от обычного, перманентного аврала, которым был подчас весь в процесс внедрения нового самолета в серийное производство. Никто из привлекавшихся к такой работе специалистов до тех пор не покидал "поля боя", пока не удавалось вскрыть причину возникшего затора, внедрить в производство новые, более эффективные приемы и способы изготовления.

Организацию таких авральных работ нередко брали в свои руки заместители наркома авиационной промышленности Петр Васильевич Дементьев или Павел Андреевич Воронин.

Их можно было видеть в любое время суток в цехах, на тех участках, где шел брак и где требовалась срочная Помощь со стороны наркомата. Блестящие организаторские способности, богатейший опыт в налаживании производственного процесса, приобретенный сначала на родном московском заводе, а потом и на ряде других предприятий авиационной промышленности, в сочетании с кипучей энергией и удивительной работоспособностью позволяли им быстро находить в сложном заводском механизме отстающее звено и выводить предприятие из прорыва.

...Если жив человек - он до всего доживет. Дожили работники авиазавода и до того дня, когда в воздух поднялся первый ЛаГГ, построенный их собственными руками. Произошло это 23 января 1941 года. На аэродроме, у здания ЛИС, собралась масса людей из цехов и служб завода, из ОКБ. Здесь же находилась и наша бригада, принимавшая участие в подготовке полета.

Казалось бы, нам-то чего волноваться? Для нас ЛаГГ ?и полеты на нем не новинка. Более полусотни их было выполнено на двух опытных экземплярах. Но мы волновавшись потому, что чувствовали себя неотъемлемой частью, заводского коллектива. Мы жили с ним одной жизнью, ?одними заботами, одними надеждами. Так же, как и они, мы радовались, увидев, как самолет оторвался от земли, как он на небольшой высоте пронесся над цехами завода, "как выполнял положенные ему по заданию проверки, как заходил на посадку и сел. Никашин знал свое дело и показал самолет создателям во всей его красоте.

После облета головной серийный самолет был передан ?нам для форсирования затянувшихся государственных испытаний. Продолжалась и наша совместная с ОКБ работа по доводкам самолета. В их числе был и люк в фюзеля же. Благодаря исключительной настойчивости И. В. Жулева был решен положительно вопрос о люке в хвостовой части фюзеляжа. Мысль о его необходимости возникла у него при проведении государственных испытаний самолета. Тогда часто приходилось снимать с самолета довольно тяжелые и громоздкие сиденье летчика и бронеспинку, чтобы проникнуть в хвостовую часть фюзеляжа для осмотра тяг и качалок управления самолета, механизма хвостового колеса и других агрегатов, а затем снова устанавливать их на свои места. Эту трудоемкую работу предстояло теперь выполнять техникам строевых частей ВВС, куда вскоре будут направлены самолеты. Жулев считал своим долгом избавить своих коллег от нее.

Раз Лавочкин пока не давал согласия на внедрение люка, то Жулев, не теряя времени, стал искать союзников среди заводских работников, занятых серийным производством. Его предложение поддержали начальники сборочного цеха и летно-испытательной станции, поскольку наличие люка давало возможность ускорить монтажные работы в фюзеляже и создавало большие удобства при эксплуатации самолета на аэродроме. Нашлись сторонники идеи и среди конструкторов, которые изготовили эскиз доработки фюзеляжа на случай внедрения люка.

С этим эскизом Жулев пришел в фюзеляжный цех и договорился с начальником о вырезке люка. Задел в цехе был большой, поэтому люк вырезали довольно быстро, при этом Жулев, как бывший столяр, принял в этой работе самое активное участие, что вызвало немалое удивление, а затем большое уважение к нему со стороны рабочих цеха. Надо сказать, что Жулев был весьма общительным человеком и мог вести деловой разговор со всеми, начиная от рабочего и до заместителей наркома авиационной промышленности, которые часто приезжали на завод. Высоко ценил его и Лавочкин.

Не составило Жулеву большого труда договориться и о проведении испытаний фюзеляжа на прочность. И вот на одном из ежедневных оперативных совещаний, где подводились итоги работ за вчерашний и ставились задачи на текущий день, начальник группы статических испытаний доложил, что фюзеляж с люком испытан и прочность его не вызывает каких-либо сомнений. Лавочкин насторожился и довольно резко спросил, кто дал распоряжение на эти испытания. Наступило замешательство. Начальник группы с надеждой смотрел на присутствующих, но все молчали, и тогда он сказал, что о необходимости испытаний ему сообщил Жулев. Лавочкин возмутился:

- Кто тут главный конструктор, я или Жулев?

Жулев на совещании не присутствовал, поэтому весь гнев Лавочкин обратил на своих сотрудников. Присутствовавшие на совещании Никашин и Таракановский, взяв на себя вину Жулева за несогласованные с главным конструктором действия, стали защищать провинившихся и одновременно с этим предложили решить вопрос о люке положительно, поскольку вопрос о его прочности был снят проведенными испытаниями. Они сообщили, что предложение о внедрении люка поддерживают начальники сборочного цеха, ЛИС и многие другие работники завода. Лавочкин, наконец, успокоился и, выяснив кой-какие технические вопросы по люку, уже с улыбкой сказал:

- Обхитрили вы нас, товарищи военные.

Таким вот неожиданным образом решился вопрос о внедрении люка Жулева в серийное производство.

Сюжет по люку на этом, однако, не закончился. В августе 1941 года серийный самолет с люком поступил в НИИ ВВС на контрольные испытания. Испытания проводили Кубышкин и Таракановский.

Вопрос о том, что люк можно использовать не только для осмотра управления самолетом, они продумывали еще при государственных испытаниях, и вот теперь настала пора попытаться использовать его также для перевозки внутри фюзеляжа небольших грузов или даже технического персонала, что очень необходимо, например, при перебазировании самолетов с одного аэродрома на другой.

Снова была применена тактика Жулева, ибо было опасение, что если внести в программу испытаний соответствующий пункт, то он будет вычеркнут начальником института. Не было надежды и на поддержку со стороны начальника отдела.

Когда программа контрольных испытаний была полностью выполнена, Кубышкин и Таракановский на свой страх и риск организовали задуманную проверку. Условия для выполнения такой работы были благоприятные, так как самолет базировался не на обычной стоянке у ангара, а на краю аэродрома у опушки леса. Кубышкин выполнил несколько коротких полетов с постепенным увеличением веса грузов до 80 килограммов. Все было в порядке. Было известно, что запас устойчивости у самолета большой и груз до 80 килограммов не должен привести к ее существенному уменьшению. Это подтвердилось в полете. Управляемость и устойчивость самолета, по оценке летчика, были вполне достаточными для выполнения перелетов. Наконец, в фюзеляж забрался Таракановский. Договорились, что если надо делать экстренную посадку, то "пассажир" даст сигнал летчику подергиванием за тягу управления рулем высоты, которая проходила над его головой. Пользоваться сигнализацией не пришлось. Полет прошел нормально, правда, было немного жарко из-за того, что располагаться надо было на верхней части тоннеля водяного радиатора, но это неудобство было вполне терпимым.

После посадки самолета в полетном задании была сделана соответствующая запись, и виновники незапланированных полетов пошли на доклад к начальнику отдела. П. В. Рудинцев выслушал их доклад, внимательно прочитал отчет о полете, покачал головой и пригласил их к начальнику института.

Шли молча. П. И. Федоров, выяснив все обстоятельства, немедленно позвонил начальнику ВВС, от которого получил указание срочно составить директиву строевым частям. Такая директива была составлена, утверждена начальником ВВС и разослана. В ней было сказано, что на самолете ЛаГГ-3 разрешается перевозка грузов до 80 килограммов или одного человека. Тактика Жулева сработала положительно и на этот раз.

Люк Жулева сохранился на всех последующих модификациях самолета ЛаГГ-3. Им широко пользовались на фронте не только в спокойной обстановке, но также и в экстренных случаях. В книге М. Попович "Хождение за два маха" (1981 г.) описан случай спасения летчиком Твеленевым в люке ЛаГГ-3 своего фронтового товарища, за что М. С. Твеленев получил звание Героя Советского Союза. Был увезен из-под носа противника севший на подбитом самолете Герой Советского Союза Г. А. Баевский.

Нескончаемая вереница дел занимала весь (нормальный для того времени) 12-часовой рабочий день. Времени для досуга оставалось очень мало. Приезжали в гостиницу часов в девять вечера. Жили в ней не только мы - командированные, но и переехавшие на постоянную работу в город специалисты ОКБ, в их числе и Лавочкин с семьей. Когда бываешь в командировке подолгу, да не один, а в составе группы, то складывается своеобразный командировочный быт, в котором стираются границы между временем работы и отдыха. Днем мы мало общались друг с другом. Потребность в общении мы старались удовлетворить в течение тех полутора-двух часов, которые оставались до сна. Нам хотелось рассказать друг другу о работе за день, поделиться своими мыслями, спросить совета, а то и попросту "покалякать" на вольную тему. Собирались мы в одном из занимаемых нами номеров, пили чай и беседовали. Это были приятные часы. Время пролетало незаметно.

"Знаем мы, какой чай вы там пили",- скажет иной определенным образом настроенный читатель. Чтобы собрались одни мужчины, да еще вдали от домашнего контроля, да в свободное от работы время и пили только чай? Но это было именно так. Я вовсе не хочу сказать, что тогда не пили спиртного, пили, конечно, но заметно меньше, чем в более поздние годы. А что касается нашей испытательной бригады, то в ее составе не было ни одного любителя зелья.

В один из таких вечеров Таракановский рассказал нам некоторые подробности того, как он с летчиком-испытателем А. Ф. Расстригиным испытывал двухместный самолет Р-зет на штопор.

- Дело было в феврале 1937 года. Р-зет - это модифицированный самолет Р-5, характеристики штопора которого обстоятельно исследовали летчики-инженеры А. И. Филин и И. Ф. Петров и опубликовали. При подготовке к испытаниям Р-зет эту работу мы тщательно проработали. Выяснили, что на характеристики штопора, и особенно на вывод из него, очень сильно влияла центровка, поэтому в хвостовой части фюзеляжа мы установили большой ящик с песком, высыпая который можно было смещать центровку вперед и таким образом облегчить вывод самолета из штопора.

Самопишущих приборов тогда не было, поэтому удалось уговорить начальство разрешить мне участвовать в полетах, а заодно, в случае необходимости, и высыпать песок, так как управление заслонкой ящика с песком находилось в задней кабине. В одном из полетов, выполнявшемся на высоте 4000 метров, при определении запаздывания на выводе из штопора в полвитка самолет вдруг подхватило, и он вошел в установившийся штопор. Летчику вывести его не удалось, и он дал команду высыпать песок, однако и после этого самолет продолжал вращение. Положение становилось критическим, и летчик приказал покинуть самолет. Сделать это оказалось непросто. Центробежная сила раз за разом отбрасывала меня назад, а земля все приближалась. Наконец, меня осенила счастливая мысль. Повернувшись лицом к одному борту и упершись в него ногами, полулежа на спине, я, наконец, перевалился за борт. Сделав небольшую затяжку, я раскрыл парашют. и ужаснулся. Я ничего не видел, кругом было темно. Подняв руки к лицу, я догадался, в чем дело,- глаза закрыла сдвинувшаяся меховая маска, которая была на мне, чтобы не обморозить лицо. На некоторое время я успокоился, но впереди была еще посадка на лес, чего в процессе небольшой моей парашютной подготовки делать не приходилось. К тому же видны были острые макушки елей, посадка на которые не сулила ничего хорошего, однако выбора не было. К счастью, приземлился я не на ель, а между березами. Сняв парашют с веток, я громко крикнул. Расстригин откликнулся. Вскоре мы встретились. Он приземлился на небольшой поляне, но стоял на одной ноге, поджав другую. Оказалось, что, покидая самолет, он потерял один унт. У меня сохранились теплые меховые рукавицы. Одну из них я натянул ему на ногу, закрепил шпагатом, которым рукавицы были связаны, и мы двинулись по глубокому снегу к аэродрому. Настроение было подавленным. Мы чувствовали себя виноватыми, не знали, как будет оценено наше поведение.

Рассказ Таракановского дополнил Никашин:

- В тот день я был дежурным по полетам и находился на старте.

В морозном воздухе стояла дымка, которая затрудняла видимость. Я наблюдал за штопорящим самолетом. Насчитал около сорока витков, после чего машина скрылась, а вскоре после этого раздался треск упавшей в лес машины. Я решил, что экипаж погиб. Вскочив в дежурную полуторку, я помчался к месту падения, но вскоре она застряла в глубоком снегу. Пошел пешком вместе с дежурившим на старте врачом, "санитарка" которого тоже застряла. Какова же была наша радость, когда мы увидели вышедших из леса Расстригина и Таракановского.

Дополняя друг друга, они вспоминали, как врач на радостях вылил на небольшие царапины Таракановского почти весь флакон йода, как встретил их начальник института и увез с собой, как в столовой они неожиданно встретили В. П. Чкалова.

Интереснейшие истории рассказывал Алексей Иванович Никашин. Он обладал большими познаниями в богатой событиями истории советской авиации. Всегда к месту и в тон нашему настроению вспоминал он какой-нибудь эпизод, который относился или к двадцатым годам, когда он делал первые шаги в авиации, или ко времени тревожных событий на Дальнем Востоке, в которых он принимал участие при боевых действиях на КВЖД...

Георгий Васильевич Самойлов
Георгий Васильевич Самойлов

Немало интересного рассказывали и Василий Алексеевич Березин, наш инженер по оборудованию Георгий Васильевич Самойлов, Иван Васильевич Жулев.

Цепкая память Ивана Васильевича хранила подробности многих событий, происходивших на его глазах в институте. Он всегда безошибочно называл даты, фамилии участников, рассказывал интересные подробности выдающихся полетов и перелетов, а также обстоятельства нашумевших в свое время летных происшествий.

Что касается меня, то мой стаж испытательной работы был наименьшим, а потому я рассказывал об эпизодах трудовой жизни до поступления на службу в Красную Армию. Друзья, как мне казалось, с интересом слушали мои рассказы об авариях, происходивших не в авиации, а в кабельной сети на Харьковском паровозостроительном заводе, где мне довелось поработать электриком в ремонтной бригаде.

Это были годы первой пятилетки, годы зарождения первых ударных бригад, время массового трудового героизма. Мне довелось рано узнать, что значат штурм, авралы, нехватки, лишения, взаимная выручка, что означает слово "надо" и как невозможное сделать возможным. Меня научили считать общую беду своей и радоваться успеху всего коллектива. Мне посчастливилось пройти на заводе хорошую школу жизни. Это была моя юность - комсомольская и партийная. Моим друзьям было интересно слушать и рассказы о Франции, Париже, где мне довелось прожить около года.

К сожалению, вечера воспоминаний "устраивались" нами не так часто, как хотелось бы. Никашин и Таракановский то и дело покидали нас и уезжали по делам в институт, на другие заводы, где также разворачивалось производство самолетов ЛаГГ-3.

По воскресеньям, в те редкие дни, когда они были свободными от работы, мы отправлялись в длительные прогулки по городу, который богат историческим прошлым. Будучи оригинально расположенным, он удивительно гармонирует с окружающим его русским пейзажем. Каким бы ни был маршрут наших воскресных прогулок, он непременно заканчивался выходом на откос. Мы любили постоять на самой высокой точке его и полюбоваться открывавшимися перед нами бесконечными далями. Дух захватывало от просторов.

Почему так манят и притягивают к себе просторы? В чем их сила и власть над душой человека? Не в том ли, что они намного расширяют мир, в котором мы живем? Или в том, что человек, оставшийся один на один с красотой природы, начинает вдруг понимать, что она принадлежит и ему, и от этого он начинает чувствовать себя намного богаче и счастливее. А может быть, в том, что на таком фоне не только дышится, но и думается легче?

Я приходил на откос множество раз. И в предвоенную зиму, и в годы войны, и после нее, когда доводилось приезжать в город. Побывал я в нем и в дни празднования 30-летия Победы в Великой Отечественной войне. Мне было приятно увидеть среди выставленных образцов оружия, изготовленного здесь, истребитель Лавочкина, это был легендарный Ла-5. Меня взволновал этот самолет. Заставил мысленно перенестись в далекое прошлое и вспомнить о том, как его проектировали, строили и испытывали, как внедряли в серию и в эксплуатацию. Я пишу здесь о самолете "Ла", но все это относится и к другим новым самолетам того времени.

Калейдоскоп событий и дел военных лет... Испытания и доводки, снова испытания и снова доводки. Создание новых, лучших образцов самолетов на базе уже проверенных, доведенных. Поездки на фронт, чтобы оказать помощь воюющим частям. Можно ли забыть все это?

...Ноябрь-декабрь сорок первого. Тихвинское направление Ленинградского фронта. Аэродром под глубоким снегом. Убирать и укатывать его нечем. А ЛаГГи стояли на колесах. Мне дали задание установить на них только что сконструированные лыжи. Было трудно, но я задание выполнил, и ЛаГГи стали летать.

Июнь 1942-го. Калининский фронт. Полевой аэродром 5-го гвардейского истребительного авиационного полка. У ЛаГГов снизилась скорость. Я и летчик-испытатель А. Г. Прошаков прилетели туда, чтобы разобраться в причинах. Мы установили их, помогли устранить. А потом июль-сентябрь 1942 года. Кавказский фронт. Аэродромы "пламенной Колхиды", на которых базировались полки, только что получившие ЛаГГи и сразу же брошенные на выполнение боевых заданий. Я жил с полковыми товарищами одной жизнью, помогал им готовить технику к боевым вылетам, вводить в строй поврежденные самолеты. Помогал овладевать лучшими приемами эксплуатации техники на земле и в воздухе.

Долго стоял бы я у самолета, предавался воспоминаниям, да шестилетний внук - Игорь заскучал и напомнил о том, что я собирался показать ему еще и откос. И я повел его на откос.

Я был рад встретиться с заводом, встретиться с ним, как с давним и близким другом, почувствовать гордость за него. За пройденный им путь и за его славный коллектив.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





История воздухоплавания


Диски от INNOBI.RU
© Карнаух Лидия Александровна, подборка материалов, оцифровка; Злыгостева Надежда Анатольевна, дизайн;
Злыгостев Алексей Сергеевич, разработка ПО 2001-2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку на страницу источник:
http://fly-history.ru/ "Fly-History.ru: История авиации и воздухоплавания"